Европейский Союз остается основным партнером Украины в противостоянии российской агрессии и построении будущей архитектуры безопасности континента. Стремление ЕС к существенному наращиванию оборонных возможностей и развитию собственного военно-промышленного комплекса — это не только ответ на современные вызовы, но и гарантия долгосрочной стабильности для всей Европы, в частности и Украины. Однако амбициозные планы милитаризации нуждаются в крепком экономическом фундаменте. Поэтому трезвое понимание реального состояния европейской экономики, ее структурных проблем и перспектив промышленного возрождения — это не просто упражнение в аналитике, а жизненная необходимость для формирования реалистичных ожиданий от наших партнеров.
Сначала предоставим слово Евростату
«На конец третьего квартала 2025 года соотношение валового государственного долга к ВВП в еврозоне (EA20) составляло 88,5%, что больше чем 88,2% на конец второго квартала 2025 года. В ЕС это соотношение тоже увеличилось с 81,9 до 82,1%.
[see_also ids="670235"]
На конец третьего квартала 2025 года государственный долг состоял из 84,2% долговых ценных бумаг в еврозоне и 83,6% в ЕС, 13,3% займов в еврозоне и 13,9% в ЕС и 2,6% в виде валюты и депозитов в еврозоне и 2,5% в ЕС».
Большие данные — большие выводы
Как видим, общая долговая нагрузка в ЕС очень умеренна. Это не показатель США (около 125% в соотношении долг/ВВП) и тем более не показатель Японии (более 200%). Даже с учетом того, что Германия при канцлерстве Мерца сняла так называемые долговые тормоза (ограничение роста долга по отношению к размеру валового продукта), долговая нагрузка в целом в странах ЕС пока не вышла за критическую отметку 100% ВВП. Хотя показатель указанного выше индикатора в размере почти 84% валового продукта существенно больше базового индикатора долговой нагрузки, установленного для стран Евросоюза Маастрихтскими критериями участия (60%).
Напомним, эти 60% (соотношение долг/ВВП) результат деления максимально возможного дефицита бюджета на годовой темп роста ВВП и умножения на 100. Но это, так сказать, европейские стандарты. Фактически же Европейская комиссия прогнозирует рост ВВП ЕС по итогам 2025 года в диапазоне от 1,1 до 1,4%. Это крайне низкие темпы экономического роста (почти втрое ниже, чем показатели Китая, хотя это сравнение, некоторым образом, не релевантно). Дефицит бюджета в среднем составляет 3,2%. При таких показателях соотношение долга к ВВП может вырасти даже до… 300%. Поэтому нужно срочно илм сокращать дефицит бюджета, или увеличивать темпы роста ВВП.
[related_material id="670210" type="1"]
Но нас в первую очередь интересует промышленное производство, ведь именно с ним связанны перспективы восстановления оборонно-промышленного комплекса ЕС и перспективы его милитаризации в контексте нынешних геополитических вызовов.
Здесь картина еще более пессимистична.
Промпроизводство в прошлом году затормозилось до показателей роста в 0,2% в еврозоне и на 0,8% в ЕС. А летом (в августе) даже сокращалось на 1,1% в еврозоне и на 0,9% в ЕС.
Осенью 2025 года увеличивалось производство промежуточных товаров — на 0,5%, энергетических ресурсов (на 2,1%), товаров недлительного пользования (на 2,2%). Но снижался выпуск средств производства и товаров длительного пользования (эта группа больше всего коррелирует с показателями развития ОПК — минус 3%).
Самый большой годовой рост промпроизводства зафиксирован в Швеции (+14,7%), Дании (+9,5%) и Греции (+7,1%). Самое большое снижение — в Болгарии (-5,6%), Люксембурге (-3,4%) и Литве (-2,3%).
[see_also ids="665985"]
Эти показатели красноречиво говорят о том, что, во-первых, очень высокие цены на энергоресурсы коррелируются с показателем роста сектора энергетики в ЕС (то есть растет не объем, а стоимость таких услуг). Во-вторых, промышленность ЕС держится на мировой конъюнктуре роста стоимости сырьевых полуфабрикатов. В-третьих, ЕС начинает удовлетворять свой внутренний потребительский рынок своими товарами, постепенно вытесняя товары из Китая и США. И последний вывод: программы милитаризации и развития оборонно-промышленного комплекса в Европе так и не активированы.
Немецкий двигатель
Ядро экономики ЕС — валовой продукт Германии, который приближается к показателю в 5 трлн долл. Это примерно 4,3% от мировой экономики.
Экономика же Германии лишь чудом не попадает в состояние официально объявленной рецессии. Дело в том, что рецессия — это падение ВВП два квартала подряд, и Германии везет: ее ВВП периодически выныривает на поверхность, и рецессия «отменяется». Но это не меняет сути: экономика Германии медленно, но неумолимо падает.
Основная проблема — утрата рынков сбыта своей продукции и энергетический кризис.
Существует предрассудок, что экономика Германии вошла в рецессионную спираль из-за утраты доступа к российским энергоресурсам. Определенная доля истины в этом утверждении есть, но всего лишь доля.
Намного критичнее в этом аспекте влияние «зеленого курса», доведенное до абсурда, когда Германия отказалась от ядерной энергетики.
[related_material id="669945" type="2"]
Германия на начало нулевых на пике имела ядерную генерацию в объеме 150 ТВт?час. Перелом произошел в 2011 году, когда ядерная генерация в Германии и Китае сравнялась по параметрам. Сейчас Китай генерирует 450 ТВт?час ядерной электроэнергии, то есть втрое больше, чем Германия на пике. А ядерная генерация в Германии сошла на нет.
То есть фактор российского природного газа стал скорее контрольным выстрелом, но явно не первым и не смертельным. Потому что экономика Франции в таких же условиях сохранила доступность электроэнергии по фактору и цене для своей промышленности за счет именно атомной генерации.
Без мощной базовой генерации страна не может быть индустриально развитой.
Канцлер Германии Фридрих Мерц делает неутешительный вывод: «Бизнес-модель этой страны исчезла… Мы должны серьезно поработать над грузом бюрократии… Мы должны сосредоточить наши государственные затраты на том, чтобы не платить людям, которые не хотят работать».
Это традиционный микс реформ: сокращение количества чиновников и государственных социальных выплат. Сокращение налогов и увеличение затрат на оборону, которая загрузит заказами немецкий ВПК.
[see_also ids="669696"]
В геополитике Мерц обещает сохранить партнерские отношения с Китаем и активизировать «Веймарский треугольник» в составе Франции, Германии и Польши.
Германии сейчас нужны рынки сбыта, источники квалифицированной рабочей силы, ликвидные активы для инвестирования и сырьевые платформы. Речь идет о комбинации разных вариантов объединения этих факторов глобальной конкурентоспособности с акцентом на один или несколько приоритетов.
Что касается центральноевропейских стран, то ставка уже сделана: их рассматривают как объект инвестирования и частично как рынок сбыта и источник пополнения рабочей силы, но первый фактор — ключевой.
Мерц говорит о восстановлении ядерной энергетики, но не делает шагов для ее восстановления. То есть поет реквием, а не осанну.
Зато в Германии пересмотрят стандарты социальной политики, в первую очередь в сторону снижения выплат многочисленным мигрантам из других стран, которые не могут трудоустроиться в Германии и надеются на социальную помощь.
Увеличение затрат на программы развития ВПК некоторым образом активизирует промышленное производство, но не существенно.
[related_material id="668517" type="2"]
Германия теряет внешние рынки сбыта, и этот процесс уже не остановить. А вместе с потерей рынков сбыта Берлин потеряет и экспортоориентированную модель экономики.
Поэтому основной акцент будет сделан на развитии внутреннего рынка через систему государственных заказов в ВПК и путем инвестиций в критическую инфраструктуру. Впрочем, ключевой момент — в Германии нет геополитической модели развития как базиса, а следовательно, постоянно будут возникать проблемы с производными от геополитики моделями экономического развития.
Один из ключевых антикризисных элементов — снятие «долгового тормоза» и привлечение около 400 млрд евро новых долгов (до 10% ВВП) в новые проекты развития ВПК и инфраструктуры. На один политический цикл этого импульса хватит. Но базово Германия утратила драйв роста и развития, достигла высоких стандартов развития и на этих запасах прочности может балансировать десятки лет, но больше не хочет динамично расти и быть экономическим драйвером.
Кризис идентичности
Кризис рейнской модели капитализма и конец эпохи «большой нормальности» в целом можно констатировать в масштабах всего Европейского мегакластера.
После Второй мировой войны именно модель «рейнского капитализма» привела и Германию, и Скандинавию к нынешнему пику развития. Системообразующий элемент этой модели — наличие консенсуса между государством, бизнесом и наемными работниками о перераспределении национального продукта.
[see_also ids="665697"]
Именно наличием/отсутствием этого консенсуса и объяснялось в первую очередь богатство/бедность разных стран и уровень теневой экономики в них. Но не бывает вечных моделей развития. Прежде всего из-за старения населения, пропорционального увеличения социальных затрат государства и снижения общей эффективности экономики, включая и критическое падение показателя граничной отдачи капитала. Мигранты не могут в краткосрочной перспективе заменить граждан страны, а их инклюзия в европейское общество — длительный и сложный процесс.
Как Хосе Ортега-и-Гассет писал в «Восстании масс» о сути нового европейства: «Мы чувствуем, что внезапно стали одинокими, что мертвые умерли всерьез, навсегда и больше не могут помочь нам. Следы духовной традиции стерлись. Все примеры, образцы, напрасны. Все проблемы, то ли в искусстве, науке или политике, мы должны решать только в настоящем, без участия прошлого».
Европа утратила то, что всегда было ее силой, — традицию, в отличие от того же Китая, где традиция продолжает жить.
Испанский философ пишет: «Мир сегодня глубоко деморализован, и один из симптомов этого — разнузданный бунт масс... с Европой происходит нечто странное и нездоровое. Европейские заповеди утратили силу, а других пока не видно.... Впервые споткнувшись о национальные границы, европеец чувствует, насколько его экономические, политические, интеллектуальные запросы — то есть его жизненные возможности, жизненный размах — несравнимы с тем коллективным телом, в котором он скучает. Сообщества, которые до сих пор именовались нациями, примерно столетие назад достигли своего апогея. С ними нечего больше делать, кроме одного — преодолеть их».
В этих условиях ЕС может постулировать новую индустриализацию и даже возвращение в век «угля и стали», вот только это возвращение происходит и без угля, и без стали.
[related_material id="664069" type="1"]
ЕС надо сокращать социальные затраты, минимизировать уровень бюрократии и снижать планку базовых налогов. Но как это сделать без большого социального шока? Как это сделать не утратив власти на первом этапе реформ? Как это сделать в отсутствие новой идеологии роста?
Европа сегодня — это большая лавка древностей.
Увеличение военных затрат в ЕС в условиях деиндустриализации только усилит этот кризис, поскольку такое механическое наращивание ничего не меняет без структурной перестройки экономики.
США, наоборот, стараются спасти единство культуры и цивилизации в рамках своего национального проекта развития.
Дональд Трамп старается запустить новую модель «трампономики», которая в целом напоминает модель «рейганомики» 80-х годов прошлого века.
Пока можно констатировать, что в США, в отличие от ЕС, есть новая идеология роста. С ней можно не соглашаться, но она постепенно кристаллизуется в виде идеологии MAGA — Make America Great Again.
Европа же старается развить «неолиберальную геополитическую маскулинность» на базе бывшей воук-идеологии. Это так же перспективно, как заставить вегетарианцев есть мясо с кровью.
[votes id="3375"]