Война часто делает очевидным то, что целыми столетиями скрывается под спудом. А православный мир погружен в войну уже давно. Война в Сирии. Война в Ливии. Война в Украине (та, которая с 2014-го). Палестино-израильская война. Война в Заливе. Все эти конфликты разворачиваются — или заметно задевают — «канонические территории». Преимущественно старых греческих церквей — Антиохийской, Иерусалимской, Александрийской.
Наша война занимает особое место в этом списке. Хотя бы потому, что между воюющими сторонами не пролегают очевидные религиозные границы. Не представишь христианское/православное меньшинство в качестве чистой жертвы — религиозной ненависти, политических обстоятельств или «инославного большинства». Война ведется на «канонической территории», между народами, которые идентифицирутся как «православные». Война ведется при полной поддержке одной из канонических православных церквей. Патриарх Московский, — не какой-нибудь маргинал неканонический, а «один из равных», его имя упоминается в диптихах — благословляет агрессию против православных соседей. И не брезгует поживиться трофеями, присоединяя к своей церкви то, что было силой отобрано у других православных.
[related_material id="661843" type="1"]
Наконец, церковные интересы и околоцерковные мифы стали одной из причин агрессии — если верить человеку, развязавшему эту войну. Это не только не вызвало у патриарха Московского ни одного возражения — он, кажется, был изрядно обрадован и польщен тем, что президент РФ так высоко оценивает значение церкви и печется о ее интересах. РПЦ поддерживает войну всемерно и горячо. Редкие «антивоенные» священники, богословы, публицисты в лучшем случае покинули пределы «канонической территории».
Так и хочется написать после этого нечто пафосное. Что-то вроде «после этого ничто не может остаться таким, как прежде, — ни в православном мире, ни в мировом православии». Это же так очевидно неправильно. Благословение оружия. Проповедь ада. Братоубийство, наконец. Миф о «братских народах» — насмешка над исторической реальностью. Но с точки зрения веры, война между православными — это война между братьями во Христе, независимо от политической или национальной принадлежности.
Впрочем, пафосные фразы и романтические надежды, которые за ними стоят, совершенно неуместны в данном случае.
С первых дней полномасштабной войны многие из нас — верующие и сочувствующие — ожидали какой-то реакции со стороны православной церкви. Не спорадических ошеломленных вскриков отдельных священнослужителей, а реакции Церкви во всей ее полноте. Ее не последовало. Ни в первые же дни войны. Ни спустя год, два, три...
С резкими заявлениями, кроме патриарха Варфоломея (что было списано на его конфликт с московским коллегой), выступил разве что патриарх Румынской ПЦ Даниил. И митрополит Киевский УПЦ МП Онуфрий в первый день полномасштабной войны неожиданно выпустил «крамольное» обращение, где назвал российскую агрессию каиновым грехом.
[see_also ids="654625"]
Но когда первое ошеломление прошло, все сгладилось и почти затихло в православном эфире. Время от времени, если какой-нибудь въедливый журналист задаст неудобный вопрос, церковные лидеры могут пробормотать сквозь зубы что-нибудь в стиле «война — это плохо, а мир — это хорошо». Но не более того. И, похоже, патриарх Болгарский Даниил в своем недавнем интервью высказал общее мнение: конфликты, войны и нестабильность в современном мире не могу поколебать нерушимых основ, на которых стоит церковь.
Что ж, это по крайней мере честно. У церкви есть «нерушимые основы», и это, конечно, хорошая новость. Плохая новость: прикрываясь своими «нерушимыми основами» церковь остается не просто непоколебимой — она становится совершенно равнодушной ко всему, что не касается непосредственно ее «нерушимых основ». Включая каинов грех.
Что бы ни творилось в РПЦ, какую бы ересь ни городил патриарх Московский, РПЦ остается «рукопожатной». Не только на мировых православных площадках — но даже на межцерковных мероприятиях. Когда православные лидеры присылали письма поддержки и сочувствия (пока постоянные удары РФ по гражданским целям не стали ежедневной рутиной), они обычно адресовали их главе УПЦ МП митрополиту Онуфрию, и в его лице — его пастве. Отчего складывалось абсурдное впечатление, что только верующие УПЦ МП заслуживают сочувствия в том аду, который РФ учинила в Украине с благословения патриарха Московского. Никому из «канонического клуба» не пришло бы в голову сочувствовать кому-то, кроме «канонических». Это часть их «нерушимых основ».
[related_material id="676131" type="2"]
Их не могут поколебать не только ракетные удары, но и богословы. Например Конференция европейских церквей выпустила заявление «Сопротивление империи, содействие миру: Церкви противостоят идеологии «русского мира». В этом документе доктрина «Русского мира», которую продвигает РПЦ, прямо названа ересью. Авторы прямо указывают на то, что РПЦ и патриарх Кирилл лично совершенно сознательно искажают христианское учение ради поддержки русского империализма в целом и войны против Украины в частности.
Но сколько бы ни собралось богословов, какие бы доводы и доказательства они ни приводили, они тоже не в состоянии поколебать «нерушимые основы». Весь этот «шум внешний» не просачивается за закрытые двери Синодов и патриарших кабинетов и ничего не меняет в мировом православии. Даже слово «ересь» оказалось бессильным. В мире больше нет ни добра, ни зла, ни истины, ни лжи — есть только «нерушимые основы». И задача церковных институций сводится к тому, чтобы сохранять эту нерушимость. Любой ценой.
Поэтому политика важнее миссии. Интересы церковного института важнее человеческих жизней и даже, кажется, душ. А первый и главный интерес институции — сохранять суверенитет своей структуры, раскинувшейся на определенной канонической территории. Неприкосновенность границ этой территории и принцип невмешательства во внутренние дела поместной церкви — вот к этому теперь и сводятся «нерушимые основы» в мировом православии. С точки зрения «канонической конвенции» убийство украинцев россиянами по благословению патриарха Московского — это «внутреннее дело РПЦ».
По этой же причине поместные православные церкви не желают признавать ПЦУ. «Сомнительные хиротонии» епископов ПЦУ — это повод, а не причина. Причина же в том, что сам по себе прецедент украинской автокефалии ужасно тревожный. Признать украинскую автокефалию означало бы, что ни одна каноническая территория не может больше спать спокойно — ее границы тоже могут оказаться нарушены.
[see_also ids="651535"]
Поддерживать неприкосновенность статуса РПЦ и признавать законность ее претензий на Украину как «каноническую территорию» — это вполне вписывается в программу сохранения «нерушимых основ», на которых стоит большинство нынешних православных церквей. Их «нерушимые основы» совпадают с границами их канонических территорий. А также с очертаниями политических союзов, которые сложились и столетиями существуют в православном мире, поделенном на «греческую» и «славянскую» партии. И это еще одна «нерушимая основа», которую не сможет поколебать ничто, даже ядерный удар освященными ракетами.
Когда речь идет о странах и нациях, вполне естественно говорить о границах. Но когда речь заходит о церкви, становится несколько неудобно. Потому что в теории (вернее, в Символе Веры) церковь — это единство. Один общий организм. Говоря о политических нациях, мы неизбежно говорим о разделении — самоопределении, политическом выборе, языках, традициях и самобытности. В случае с церквями это отчасти так — тут тоже есть самобытность. Но она вторична и инструментальна — ради перевода и адаптации христианства под локальные языки и традиции.
[related_material id="640951" type="2"]
Однако в реальности отдельные православные церкви заботятся о своих границах, территориях и институциональных интересах больше, чем о миссии. Они точно так же сосредоточены на том, что их разделяет, а не на том, что в них есть единого. Т. е. если обычно в церкви используется выражение «церкви-сестры», то эти сестры уже давно не живут в доме своего отца. Они вышли замуж за свои государства, и поменяли (иногда, кажется, даже забыли) девичью фамилию.
В реальности нет никакого «мирового православия» — единой церкви, общего организма, реагирующего весь на боль или радость в одном из своих членов. Первосвященники еще худо-бедно способны собраться все вместе над гробом одного из патриархов. Но что толку, если они неспособны вместе принимать решения? Неспособны отвечать совместно на вызовы, которые стоят перед одним из них? Неспособны даже сочувствовать боли, которую испытывает «чужая» паства?
Можно было бы сказать, что это не ново. Сама структура мировой православной церкви — конгломерата «национальных» церквей — всю свою историю ходит по грани распада (и даже немного за этой гранью). И если при всем при том «нерушимые основы» так и не поколебались — то, может, и нынешние потрясения не сдвинут их с места? «Каноническая география» устоит и будет продолжать диктовать правила в православном мире. В общем, патриархи знают, что говорят?
Или они делают классическую ошибку, опираясь на свои «нерушимые основы», в то время как земля уходит из-под ног. Буквально.
[see_also ids="672530"]
Принцип «канонических территорий» делает православные церкви уязвимыми с обеих сторон. Изнутри существует угроза сращивания церкви с государством, религии — с идеологией, вплоть до формирования гражданской религии «на базе» христианства (например, так как это происходит с РПЦ).
Но самая большая проблема «канонической географии» — в статичности. География сегодня все больше описывает не места, а маршруты. И привязанность к четко очерченной территории не позволяет отвечать на главный вызов современности — мобильность населения.
Мы живем в эпоху Потопа. Мир сдвинулся с места. Потоки могут быть еще достаточно тонкими, но местами они уже сливаются в довольно заметные реки. Неважно, что именно заставляет людей покидать насиженные места, изменять базовому принципу цивилизации — оседлости. Это могут быть климатические изменения, или войны, или экономические соображения, или просто внутреннее беспокойство — синдром перелетных птиц.
Территории уходят из-под ног — канонические территории в том числе. И все, что опирается на территориальный принцип, будет терять опору. Подвергаться ревизии. Или просто растворяться — вместе с тем, что привязывало к территории. Глина не исповедует религии. Камни не принадлежат к той или иной церкви. Вода не говорит на «родном языке». Это все делают люди. И они не перестают это делать, даже когда покидают родные стены, уходят далеко от родной земли. Они хранят свою идентичность — какое-то время. В первом поколении, максимум — во втором. Если их идентичность не имеет опоры — в сообществе, которое исповедует ту же веру, практикует те же обряды и традиции, говорит на родном языке — эта связь размывается. Люди ассимилируются. И проблема не в том, что они «оторвались от земли». Люди живут не «на земле» — они живут внутри сообществ, в социальных связях, в языке.
[related_material id="635576" type="1"]
Церковь в этой перспективе обладает огромным потенциалом. Но только в том случае, если ее «нерушимые основы» — это не территории и не политическое союзы. А люди. У первых христиан церковь виделась кораблем — ковчегом, на котором верующие движутся к спасению. Т. е. церковь как община обладает от природы мобильностью и гибкостью. Способностью объединять поверх границ и барьеров — государственных, политических, культурных.
Многие православные церкви научились жить в мире, где люди чем дальше — тем реже ходят в церковь.
Это не так уж важно — если они живут на «канонической территории», они все равно «принадлежат» национальной церкви, активно либо пассивно, хотят они этого или нет. Но что происходит, когда люди покидают «каноническую территорию»? Какой церкви они принадлежат? И может ли что-то сделать церковь, чтобы их не потерять? Мы проходим через период кризисов, некоторые из них — демографический, климатический, военный — особенно сильно задевают именно православный мир. В такие периоды выигрывает не тот, кто сохранит территорию. А тот, кто сумеет собрать и сохранить людей.
[votes id="3555"]